Киевский академический Молодой театр не редкий гость в Херсоне. Коллектив не раз представлял свои постановки на фестивале «Мельпомена Таврии», были и небольшие гастроли несколько лет назад. Мы успели посмотреть спектакли «Севільські заручини», «Маринованный аристократ», «Хоровод любви», «Дядя Ваня», «Синий автомобиль», а в 2008 году театр наконец-то привез скандально известную «Четвертую сестру» - постановка Станислава Моисеева по Янушу Гловацкому: этакие чеховские «Три сестры» в постсоветской России – гротеск и пародия. На «Мельпомене», эта постановка отмечена не была, хотя спектакль в 2007 году получил целых 5 статуэток на «Киевской пекторали» - «За лучшую музыкальную концепцию спектакля» (музыка Владимира Соляника), «За лучшую сценографию» (Владимир Карашевский), «За лучшее исполнение женской роли» (Римма Зюбина за роль Тани), «За лучший актерский дебют» (Станислав Дудник) и, наконец, «За лучший драматический спектакль».

Станислав Моисеев: Не идти на поводу у публики

Известных актеров все мы знаем в лицо. В отличие от режиссеров, которые и заваривают всю театральную кашу, оставаясь при этом известными лишь в узком кругу профессионалов. Несправедливо, господа. А посему сегодня слово – режиссеру. И режиссер этот – Станислав Моисеев, художественный руководитель одного из популярнейших столичных театров - Киевского академического Молодого театра. Почти каждый год Станислав Анатольевич приезжает в Херсон в качестве члена жюри фестиваля «Мельпомена Таврии».

Станислав Анатольевич, если сравнить театр с шоу-бизнесом, можно ли разделить спектакли на «попсовые» и культурные?
Я все-таки надеюсь, что театр – это продукт не попсовый, он в большей степени должен принадлежать культуре. Если мы расцениваем театр с точки зрения способа заработать деньги – тогда это другая история. Миссия же театра состоит в том, что он предлагает достаточно большой аудитории достаточно доступными способами познакомиться с неким моментом духовного проявления. При этом в театре всегда существовало, существует и будет существовать желание нравиться. А если мы хотим нравиться, то будем учитывать какие-то вкусы публики. Я, например, не иду и не хочу идти на поводу у вкусов публики, наоборот, я буду насаждать свои представления о чем-то. Но это нужно делать хорошо, чтобы, несмотря на противоречия в моих вкусах и вкусах публики, все равно в театр пришли. Это может не понравиться, но это будет предметом обсуждения, значит, это станет интересным.
Значит, театральные скандалы провоцируете преднамеренно?
Безусловно. Я не очень люблю слово скандал, потому что я не скандальный сам по себе. Точнее, это можно назвать событийностью, другим взглядом…
А критика часто определяет постановки Молодого театра как скандальные…
Пусть пишут, я же не могу этого запретить. В театре не может быть формата. Есть задачи, которые мы решаем. Если мне скажут: «Поставь комедию», я сделаю комедию, но сделаю ее таким образом, чтобы мне было не стыдно, чтобы я все-таки решал проблемы культуры, искусства в данном проекте, а не просто создавал некий продукт, который будет нравиться и легко продаваться.
У Вас есть опыт работы за рубежом, отличается ли театр украинский от театра европейского?
Наша практика – даже не моя режиссерская, а практика нашего театра – связана с достаточно большим количеством международных проектов. Могу вспомнить проект с Дюссельдорфским драматическим театром – этот очень большой, известный театр входит в так называемую Унию Европейских Театров (театральная «премьер-лига», если говорить по-футбольному). В эту унию входят наиболее значимые коллективы, в которых работали самые выдающиеся режиссеры. Кстати, постсоветское пространство там представлено всего лишь тремя театрами – Малый драматический театр Додина в Санкт-Петербурге, Театр Някрошюса из Литвы и «Школа драматического искусства» Васильева. Проект этот делался по пьесе украинского писателя Андруховича, нужны были украинские партнеры, театр провел очень серьезный анализ ситуации в Украине – и выбрали нас. Это было как бы лакмусом, показателем того, что среди достаточно большого числа украинских театров мы демонстрируем определенный уровень, определенную контактность, определенную интегрированность в европейские процессы. Трое наших актеров летали каждый месяц в Дюссельдорф отыгрывать спектакли. Была киевская премьера этого проекта, и дюссельдорфская премьера – а я не увидел никакой разницы. Я увидел только очень разные технологические возможности: оснащенность театра, организация работы – это действительно отличается очень серьезно. А мир театра, актеров, режиссеров – везде одинаков. Это люди, которые страдают одними и теми же болезнями, у них одни и те же радости, одни и те же проблемы. И все равно я считаю, что Украина – это Европа. Украина – очень сложная страна, состоящая из разных аспектов, но, тем не менее, европейский вектор Украины значительно больший, чем восточный, азийский, российский. Когда-то нас убеждали, что русский и украинский языки очень близки. Когда же мы начинаем анализировать ситуацию, соотносить украинский и польский, мы сразу понимаем, какие языки на самом деле близки. Я уже не помню, кто это придумал, но если сравнить кухни народов мира (а это тот момент, в котором обмануть никого нельзя), польская и украинская кухня практически идентичны. Не в смысле категорий блюд и их названий, а в смысле способа их приготовления. Просто я немножко готовлю и знаю, как этот процесс выглядит. А российская кухня – это совершенно иной способ приготовления. И это еще один фактор, который дает основание говорить о европейскости Украины.
Что касается финансов, насколько реально театру зарабатывать самостоятельно?
Реально. Но жить за эти деньги невозможно. Я скажу цифру, которая для нас является принципиальной. С октября по май, за сезон, мы заработали 1 миллион гривен. Это деньги, которые как доход пришли на счета театра – в основном, продажа билетов, немножко аренда. Мы из этих денег отдали государству порядка 70%. Это абсурдная ситуация. Если бы государство сделало очень простую вещь – избавило театры от налогообложения, я думаю, и театры перестали бы ходить с протянутой рукой. А миллион – это деньги, на которые реально можно сделать три очень хорошо оснащенных проекта – не супер, но можно.
Как люди столичные Вы можете на законодательство влиять?
У нас парламентарии абсолютно не интересуются проблемами, связанными с этой сферой. Это находится на каком-то периферийном, окраинном сознании. А на самом деле нужно сделать очень простые шаги: освободить театры от этого жуткого налогообложения, перевести всех на контрактную форму работы и уйти от советской системы оплаты труда, от уравниловки. Это абсурдно, когда артист-звезда, который снимается в кино, в шоу, играет 10 спектаклей, и артист, играющий 2 спектакля, которого никто не знает и никогда не узнает (не потому, что кто-то мешает, а потому что такой артист) получают одинаковую зарплату.
Кстати, в Вашем театре очень много звезд, которые снимаются в сериалах, в кино. Их известность помогает театру?
Как ни странно, помогает, но не является определяющим. У нас была такая история с Лешей Вертинским. 5 лет назад был поставлен «Дядя Ваня» Чехова. Кстати, мы перед «Мельпоменой» приехали из Польши, с чеховского фестиваля, и привезли гран-при за этот спектакль. Вертинский играет Войницкого, играет очень хорошо, очень интересно. Понимая, что Чехов не есть популярный автор, я думал, что выбор актера как-то подхлестнет сознание зрителя. Ничего подобного. Составляющими все равно во многом остаются автор и творческий авторитет театра - эта штука срабатывает в большей мере. Но, безусловно, индивидуальность актера очень важна.
Вы мастер ломать стереотипы, в том же «Дяде Ване» актеры, которых привыкли видеть в амплуа комиков – Алексей Вертинский и Тамара Яценко, - играют драматические роли. Удивлять зрителей чем-то подобным будете?
Если будет необходимость, а это зависит от концепта. Возникает концепция спектакля – и возникает необходимость чего-то там порушить. А современный актер по всем параметрам становится универсальным, уже нет разделения на амплуа в чистом виде. С осени мы будем репетировать «Венецианского купца» Шекспира, пьесу очень непростую, загадочную, и мне кажется, я там что-то придумаю. Я долго ею занимался, мне пьеса нравится, но я не мог понять, зачем ее ставить. И вроде бы я нашел ответ…
Ваша жена Римма Зюбина – ведущая актриса театра. Жену выбирали, чтобы было на кого спектакли ставить?
Да нет. Я вообще склонен считать, что мужчин выбирают женщины, на самом деле.
Значит, она выбрала мужа-режиссера, чтобы быть в ролях?
Наверное. Когда я еще работал в Ужгороде, она пришла в театр абсолютно юным существом, после культпросветучилища, я ее взял в театр, потому что она была, очевидно, одаренным человеком. Потом она уехала в Киев, продолжала учиться. В то время это как-то не связывалось с нашими будущими отношениями – у меня была другая семья. Уже по истечении времени в Киеве как-то вот так встретились. Не знаю, как она, но я не жалею.
Вы ведете статистику популярности спектаклей у зрителя?
Конечно, мне же каждую неделю кладут на стол сводку о том, сколько билетов продано, я отслеживаю этот процесс. Лидерами до сих пор остаются «Empty Trash», «Московиада». Спектакль известного киевского режиссера Юрия Одинокого «Empty Trash» (Сжигаем мусор) по пьесе киевского автора Татьяны Иващенко - проект очень неоднозначный, это комедия с элементами абсурда, но она очень хорошие результаты давала. Очень хорошо продается «Московиада» - до сих пор, она идет уже три сезона. «Четвертая сестра» продается тоже очень неплохо, но она не так массово популярна, как, скажем, комедии. В этом смысле и наш, и ваш зритель в чем-то похожи. Конечно, понятно, что если бы в Херсоне сделать «Московиаду», то на нее не было бы того уровня спроса, который существует в Киеве. А в Киеве зритель идет абсолютно осознанно, потому что это Молодой театр, это Андрухович, это Моисеев, это Остап Ступка, это Алексей Вертинский. Он идет очень конкретно, на реальность.
В 2008 году на «Мельпомену Таврии» Вы привезли «Четвертую сестру». Зритель увидел в этом спектакле каждый свое. А что стремились показать Вы?
Об этом сложно говорить. Я всегда очень реагировал на исходные. А исходная была очень проста. Сашко Ирванец позвонил мне и сказал, что перевел Гловацкого, первый акт. Я знаю, что есть такой Гловацкий – человек мира, создавший много известных произведений, но знаю на уровне почти нулевом. Приносит. Я прочитал, мне очень понравилось. Я позвонил, спросил: «Саша, когда будет второй акт?» - «Я перевожу, но у меня поездки в Польшу, в Германию…» Я не дождался, а ситуация складывалась таким образом, что нужно было подавать документы на грант управления культуры (они раз в год финансируют нам один проект), и я должен был решить для себя, что делать - это, или Шекспира, условно говоря. Началось лето, я написал проектную часть в управление культуры на грант, защитил. Потом звоню Ирванцу: «Ты мне скажи, хотя бы, чем все это заканчивается?» То есть я уже сказал «А» и не могу сказать другого слова – проект утвержден, финансирование утверждено. Через какое-то время получил перевод - и не разочаровался. Дело в том, что реально мы занимаемся театром, которым мало кто занимается в Украине – театром, который социально ангажирован, социально активен. То, что для Европы есть вообще безусловный момент. В Европе театр, который не апеллирует к социальному, общественному сознанию – это вообще не театр. К этой составной прилагается формотворчество, эстетство – все, что угодно. Мы этим занимаемся последовательно достаточно много времени. У нас есть «Маринованный аристократ», появилась «Московиада», даже проекты, связанные с классическими пьесами – «Мария Стюарт» Шиллера создавалась не как политически ориентированный спектакль, а как резонанс на фоне 2004-2005 годов. При этом меня обвинили во всех смертных грехах, в конъюнктуре, совершенно не понимая, что спектакль был в проекте до того, как это все произошло. Можно было бы обвинить меня и в том, что я провидением занимался. Но это другой вопрос. Для меня, как, кстати, и для автора, Януша Гловацкого, который был у нас на премьере, это история о большом дефиците любви, и сестры ищут эту любовь – и в буквальном, и в переносном смысле. Эта пьеса так и не поставлена в России, что говорит о некотором сужении сознания: там ведь нет желания очернить – это совершенно о других вещах. Януш сказал, что даже в Польше, на его родине, эта пьеса очень сложно воспринимается. Почему? Потому что он неудобный человек - любит говорить то, что считает нужным. Он просто рассказывал историю о том, какой бы была в его воображении история чеховских трех сестер, если бы она происходила в наше время в Москве. Пьеса написана в 1999 году. Многие реалии изменились, но не сущность. Потому что благосостояние – это не то, что имеет отношение к жизни внутренней. Меня даже не раздражало, а удивляло, когда в заголовок рецензии «Коммерсанта» вынесено было, что Станислав Моисеев подтвердил славу антироссийского режиссера, поставив после «Московиады» «Четвертую сестру». О чем тут говорить? А если бы это было лет 20 назад? Наверное, я бы уже письма с Соловков писал.
Надеюсь, наш зритель вас не разочаровывает?
Херсонский зритель необычайно открытый, искренний, эмоциональный. С одной стороны, это хорошо, с другой стороны – не очень, потому что он любит все – и хорошее, и не очень хорошее. Возникает много вопросов – это проблема вкуса, стиля...
Но история с «Хороводом любви» говорит, что не всё наш зритель принимает на ура…
Мы в Херсоне «не прошли» с этим спектаклем, и это нормально. Он и в Киеве воспринимается сложно, но, тем не менее, идет уже много лет и у него всегда есть зритель. Это очень ироничный спектакль, это явление искусства, литературы, а не клюквы. Думаю, Херсону не подошло бы очень много хороших спектаклей, например, на «Московиаду» не было бы того уровня спроса, который существует в Киеве. Столичный же зритель идет абсолютно осознанно – потому, что это Молодой театр, это Андрухович, это Моисеев, это Остап Ступка, это Алексей Вертинский. Но то, что спектакль «не прошел», не означает, что это плохо. Важно, чтобы меньше проходило то, что демонстрирует безвкусицу и пошлость.
С «Мельпоменой Таврии» Вы знакомы очень хорошо. Чего, на Ваш взгляд, фестивалю не хватает?
Организационный и атмосферные моменты фестиваля - просто замечательны. А что касается программы – тут есть большие вопросы, потому что с такой организацией можно было бы проводить фестиваль значительно более высокого уровня. Непонятно, как к этому относиться, когда видишь очень разные уровни, начиная от откровенной самодеятельности и заканчивая потугами на эксперимент. Нет на фестивале еще одной очень важной штуки - программы, связанной с обсуждением. А ведь это и есть общение с актерами, с режиссерами, это есть возможность критически оценить. Мы же имеем фестиваль, хорошую атмосферу, замечательного зрителя, который встает и кричит браво!!! И все уезжают с ощущением героев. Мы создаем иллюзию, а на самом деле все совсем не так. Это может быть неудобно, может, не всем этого хочется, но это нужно, чтобы после спектакля оставались зрители, которые хотят это послушать, оставались актеры, постановщики. Это открытая форма общения, она не должна быть кулуарной. Я думаю, что это поможет фестивалю.

Лариса Жарких